Головна Література Василь Симоненко твори ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА
 

Пошук по сайту

От партнёров

Вивчаємо англійська мова з методичним порталом.

Замовити роботу

Замовити роботу

Это интересно

загрузка...
Сейчас 92 гостей онлайн

ИЗБРАННАЯ ЛИРИКА


Военный 1941 год застал его шестилетним мальчиком. В. Симоненко не было и тридцати, когда страшная болезнь лишила украинскую поэзию и советскую литературу в целом лирика вдумчивого и мастера надежного.
Однажды услыхав, мы навсегда полюбили его чистый голос. При первом же знакомстве оценили поэтическую энергию его стиха.
Он дебютировал книгой «Тишина и гром» (1962) — небольшой и выпущенной в малом количестве экземпляров, но ее выход следует считать литературным событием.
В годы увлечения формальными поисками и опытами он вернул молодой украинской поэзии не затемненную орнаментом последовательную мысль, и читатель полюбил его стихотворения за их цельность и целеустремленность.
Он писал о доблести и славе незаметного героя.
Помните у Горация: «Я воздвиг себе памятник прочнее меди и выше царских пирамид. Его не разрушить ни дождям, ни ветрам, ни самому времени...»?

Помните у Пушкина: «Нет, весь я не умру — душа в заветной лире мой прах переживет и тленья убежит...»? 
Старая традиция получает у Симоненко новое направление.
Бессмертны не только великие имена.
О тех, кто веками ходил за сохой, — разве мало для истории подобных заслуг? — поэт говорит словами Г о рация и Пушкина:
Я воздвиг бы, именно воздвиг, а не поставил, памятник бабке Анисье, пусть знают счастливые поколения, что она приняла на слабые плечи их боль и горе.
Нет, весь он не умрет, — пишет Симоненко о вечном труженике — старике селянине. — Его думы додумают внуки, ведь внукам завещал он печаль и радость, страсть и гнев столетий.
Вначале был не бог и не гений, а простой человек. Он ходил по зеленой земле, но в постоянных трудах не успел выправить патент на славу. Он не заработал бронзы, но нерукотворный памятник ему — в делах и творчестве новых дней.
Спасибо родной земле, что не кончилась дедовским наделом, а устремилась вдаль тысячами дорог.
Слова дор о г а, правда, человек Симоненко не пишет с большой буквы, символ и аллегория ему чужды, но в стихах у него тот, кто сеет, — сеятель доброго и пастух — пастырь добрый.
Поэт рано ушел он нас — его современников и почитателей. Он мог бы заметить многое, не замеченное поэтами, и сказать о многом, о чем поэзия еще не говорила.
Николай Ушаков


ПЕРВЫЙ
Первым был не господь
и не гений,
первым был
человек простой.
Он ходил
по земле весенней.
Пек хлеба
пополам
с травой.
Не возвел себе
монумента
этот франк,
а быть может, дулеб,
и не выкроил он
момента,
чтоб патент заявить
на хлеб.
Он страдал,
умирал от жажды
и богов проклинал не раз.
Хлебом
гений живился каждый, 
чтобы разум его не погас. 
Среди таинств нашего века,
среди сложностей и невзгод
мудрость первого человека
в палянице *
простой
живет.

ЖЕРНОВА
Рука ходила мерными кругами, и в такт руке качалась голова, и, каменными клацая зубами, как шар земной, кружились жернова. Текла мука,
как будто из-под сердца...
И женщина
при свете каганца
тяжелый камень,
давнее наследство,
за рукоять тянула без конца.
И каменными
становились веки,
и за слезою падала слеза...
А было это все
в двадцатом веке,
пронесшемся по миру,
как гроза.
Мы часто слышим,
как ночами
нудно,
пропитывая злобою слова, трубят
о нашей доле многотрудной,
в глаза нам тыча эти жернова.
Пускай трубят —
им не видать успеха!
Ведь знают все —
и рядом и вдали:
те жернова
из каменного века
нам варвары
на танках привезли.
II не было страшней для них
науки,
чем наш отпор
у мира на виду:
как жернова,
стальные наши руки
перемололи дикую орду.
О мой народ!
Прошли года былые.
Ты поднимаешь к солнцу города.
Те жернова,
те камни вековые
твой подвиг не принизят никогда.
Пускай враги
кричат про нашу косность —
о нас все шире добрая молва. Целую руки — перед стартом в космос они крутили эти жернова.

ДЕД УМЕР
Вот и все.
Схоронили столетнего деда, закопали навеки в родимой земле. Он теперь уж не встанет, былой непоседа, и под гору с косой не пойдет на заре.
И не будет стучать оселком деловито,
н будить тишину,
и на звезды взирать...
Лишь росой будет плакать по старому
жито,
и века будут тихо над ним пролетать. Вот и все.
Схоронили — и нету отныне.
Кроме карточки старой — почти ничего.
Неужель уместились
в простой домовине
все надежды,
и боли,
и думы его?
Неужели его не взволнует вовеки — будет солнце ль светить или мрак наплывет? Боль терзает меня, слезы жгут мои веки, и отчаянье сердце
на части мне рвет. Я готов
даже в бога поверить
и в черта,
лишь бы в землю сырую
не шли без следа
легендарные,
жившие скромно и гордо,
безымянные,
славные дети труда.
Пусть звучат над землею
весенние песни
и трава молодая
сквозь опаль растет...
Я не верю, конечно,
что дед мой воскреснет,
но я верю
и знаю:
он весь не умрет.
Его думы живые
додумают внуки,
и под небом немеркнущим
сотнями глаз
его гнев и любовь,
его страсти и муки еще вспыхнут и землю согреют не раз.

ЗЕМЛЯНИКА
Степь лежала светло и немо, Только ветер, ковыль да холмы. Уходила дорога в небо, На земле оставались мы.
Мы под солнцем смеялись звонким И несли, как дар целины, Синеглазым своим девчонкам Золотистые кавуны.
Только праздничного настроенья Мы не чувствовали сполна: У Миколы был день рожденья, А у нас — ни капли вина.
Мы винили в сердцах дорогу, Что сквозь засуху и дожди В небо тянется, словно к богу, А от бога вина не жди...
Мы костер развели прямо в поле, Полетели звезды с земли, И тогда девчата Мнколе Песню новую преподнесли.
Пили воду прямо из бочки, Тосты сыпались у костра. Пап солидных сыны и дочки Танцевали всю ночь до утра.
А когда приутихли крики И заре усмехнулась стерня, Поднесли мы ему земляники, Что в лесу собирали полдня.
В этих ягодах заключался Всей фантазии нашей предел. А Микола нам улыбался И зеленые ягоды ел.
Он стоял, словно мак, румяный, Бормотал благодарно: «Бра...» Был Микола от счастья пьяный, От хмельного людского добра.


МАЛЕНЬКИЕ СОЛНЦА
Минула ночь, и солнце белогриво Помчалось вдаль, неся свои лучи, И блики на асфальте мятушливо Запрыгали, как детские мячи.
Глаза каштанов жмурятся спросонок, Цветы свои досматривают сны. Вдруг полчище мальчишек и девчонок Ворвалось в это «царство тишины.
Очнулись птицы, зашумели травы, 1-ї смотрит солнце в капельках росы На детские невинные забавы, На милые курносые носы.
И небо слышит хлопанья дверные, И теплый свет исходит от земли. Смеются и играют озорные Запачканные солнышки мои.

ВЕСЕЛЫЕ ПОХОРОНЫ
Разносили ветра Необычные слухи.
Удивленье застыло на клювах у птиц.
Хоронили бездушьс.
За гробом, как шлюхи,
Ковыляли ватаги бездарных тупиц.
Уводила дорога не к небу,
А к яме,
Где ни бога, ни ангелов добрых, ни звезд.
И рыдания, поднятые холуями,
Покатили луну
На заросший погост.
Танцевали деревья.
Цветок улыбался,
II в реке мирозданье купало свой лик, И у твари любой Из груди вырывался Первозданной радости крик. Умирали от смеха —
Не ради забавы —
И, воскреснув, смеялись неистово вновь.
Хоронили бездушье.
У каждой заставы
Били в бубны зеленые
Вешние травы —
Воскресала любовь!

ПРОХОЖИЙ
Как он шагал! Голубели дороги. Рощу густую сменяла река. Не просто ступали — А пели ноги,
И песню подхватывали облака.
Как он шагал!
Как-то очень особо.
Так не могло ни одно существо.
Даже планеты глазели в оба,
Свесясь с орбит своих.
На него.
Он же спешил по своей орбите. Где-то ждала его куча дел. Как он шагал! И никто не видел, И от этого чуда не обомлел. Мимо влачился житейский опыт, В землю уткнувши усталый зрак. Вдруг
Между встречными —
Радостный шепот:
— Что там?
— Споткнулся, чудак!
Один его принялся виноватить, Другой его принялся укорять:
— Под ноги нужно смотреть, приятель, Так можно голову потерять!.. —
Так поиграли в слова немного, Обсмаковали чужую беду. А он...
Он поднялся, II — вновь в дорогу. И песню запел На ходу.

ГЕРОСТРАТ
Зачем меня судили вы когда-то? Прошли века, но ваш никчемный суд Не обезглавил славы Герострата — Я есмь, я жив, и я творю свой труд.
А зодчий от забвенья не очнулся, И скульптор превратился в лебеду. Из пепла их я встал, и отряхнулся, И, всем назло, в бессмертие иду.
Кричите, и кривитесь от обиды, И не жалейте лишнего плевка, Но у меня, убийцы Артемиды, Лежат в ногах покорные века.
Над вами возвышаюсь я вулканом, Мне ваши небоскребы до колен. Передо мной, бессмертным хулиганом, Вы все — ничто. И ваши думь! — тлен.
Над миром, суматошным и патлатым, Которому подумать недосуг, В руке я стиснул сумасшедший атом II слышу, как все замерло вокруг.
Не спите, навсегда забудьте ложе, И знайте, что он с каждым днем сильней, Готовый все спалить и уничтожить, Чтоб насладиться славою своей.

Люди часто живут после смерти: Врежет дуба, а ест и пьет, II попробуйте-ка проверьте, У кого он мысли крадет.
Скалит зубы, дает советы, Носит галстук, курит табак, Рассекречивает секреты, Подмечает, где что не так.
И пером скрипит понемногу, Ткет хитрейшую свою нить... Умереть не страшно, ей-богу, Страшно мертвым на свете жить


СУЕСЛОВАМ
Зачем так мятушиться? Так убого Оправдывать свою же правоту? Хвалить себя, как встарь хвалили бога, Призвав мечту на службу животу?
История для вас страшнее смерти, Вы просите пощады с давних пор, Она ж без вашей помощи, поверьте, Вам вынесет свой строгий приговор.
Словесную развеет ахинею, Поставит лжи преграду и предел... Не в тогах слов стоять вам перед нею, А в трусиках ничтожных ваших дел.

КАПЛЯ В МОРЕ
На свете законов немало, Средь них есть самый простой: Чтоб море не высыхало, Мало капли одной.
Но той же стихии привольной, Во время больших ветров, Одной лишь капли довольно, Чтоб выйти из берегов.

* * *
Я юности не знал. Она меня не знала.
Остались годы лучшие на дне
Какой-то конуры, где лампа вполнакала
С моими мыслями наедине.
Не мог я жить минутою утешной.
Бесстыдными тогда казались мне
Развязный танец, разговор поспешный, Смеющийся, зовущий женский рот И чьи-то руки в темноте кромешной.
Все было у меня наоборот:
Когда гремели в праздники оркестры
И ночи пролетали без забот,
Я думал лишь про книги да семестры. Для слов пустых не раскрывал уста. Грусть и печаль вписал в свое семейство.
Теперь смешны ребячья прямота, И аскетизм, и примесь позы явной. Проснулось сердце. В жизнь вошла мечта.
Я стал другим. И холодок недавний Меня оставил. Я желаю жить. Замшелые открыть на окнах ставни, С людьми смеяться, плакать и любить.


♦ * *
В степной дали — скрещенные дороги, Как в жаркой схватке древние мечи, И век бессонный в горе и тревоге Застыл над ними месяцем в ночи.
Над ними травы головы склонили, За ближним лесом притаился рок... О, сколько судеб горьких погубили Мечи скрещенных, яростных дорог!
А мы идем. Твои слова мне милы,
И от тебя светло моим очам...
Но ты скажи: найдешь ли в сердце силы,
Чтоб по скрещенным
вдаль пройти мечам?

* * *
Через души, как через вокзалы, Пролетают чувства-поезда... Может, встречи время не настало, Может, не настанет никогда.
Но я верю в добрые дороги, Пролегла сквозь сердце колея, И на красный свет моей тревоги День и ночь летит любовь твоя.
Я стою, и жду, и беспокоюсь. Что ты мне издалека кричишь? Остановишь ли свой скорый поезд Иль со свистом мимо пролетишь?
* ♦ *
Развели нас дороги и кручи, В сердце умер прощания крик. Лишь порой, словно свет из-за тучи, Ты, как прежде, мелькнешь мне на миг»
Лишь порой оживут среди ночи, В суете поездов и авто, Прядь седая, и серые очи, И твое голубое пальто.


* » *
Дотлевают звезды над землею. Я бреду сквозь город наугад. Мы в театре встретились с тобою. Помнишь ли? Галерка... третий ряд...
Я не верю в то, что нагадала Нам судьба... Ведь это не прошло: Скрипка пела или прядь спадала На твое прекрасное чело.
Тишина шаталась от оваций, Бушевала струнная гроза. Непривычно было обжигаться В полутьме глазами о глаза.
А когда все зрители из зала Вышли и пропали в темноте, Долго ты под фонарем стояла. Словно пригвожденная к мечте.
Шли мы молча через город спящий И считали звезды на мосту. Ты была такою настоящей... Я в твою поверил чистоту.
И пускай иное нагадала Нам судьба... Но это не прошло: Скрипка пела или прядь спадала На твое прекрасное чело.
Дотлевают звезды над землею. У моста я поднимаю взгляд... Мы в театре встретились с тобою. Помнишь ли? Галерка... третий ряд...

* * *
Быть хорошо счастливым без причины, Когда горит над городом звезда, И слышится, как в реки и долины Бежит, журча, весенняя вода.
И нету сна, и нет в душе покоя, Ушла любовь, ушла навек печаль. Тебя ж все дальше кличет за собою Надеждами волнуемая^даль.
И жить, как прежде, нету больше мочи, И просится в объятья небосвод... О, сколько музыки в молчаньи"этой ночи И в шуме этих быстрых вод!


ЛЮБОВЬ
Шумят в тиши печальные леса,
Когда их ночь от глаз людских скрывает,
Когда во тьме таится и страдает
Их чистая, их гордая краса.
Звенят живою радостью леса, Когда рассвет над ними полыхает, Когда завесу солнце поднимает И вновь пред миром блещет их краса.
Мне кажется: повсюду так бывает, Во все века, являя чудеса, Любовь, как солнце, миру открывает Тебя, людская гордая краса.
И потому весь мир благословляет
И солнце, что встает, и сердце, что пылает.


* * *
На меня обижайся, как хочешь, Оскорбляй, ненавидь, порочь — Все равно я люблю твои очи И волос твоих черных ночь.
Для любви у нас нет и мига, Для молчанья у нас века. Хоть бы раз опустилась тихо Мне на плечи твоя рука.
Я тебя в моем каждом слове, В каждом вздохе не утаю. Я люблю твои губы и брови, Твою стать и походку твою. 
На меня обижайся, как хочешь, Презирай, убивай, порочь — Все равно я люблю твои очи И волос твоих черных ночь.


ГОЛОВЕШКА
Говорят, люди жили стадами, Спали покотом на земле. Целовались при звездах ночами И рожали в пещерной мгле.
Доверяли друг другу секреты, Не точили нож за спиной, А на каменных глыбах поэты Вырубали строку за строкой.
И тогда лишь пришли раздоры В небогатую их семью, Когда люди полезли в норы И к тому же — каждый в свою.
Ты, стервец, на чужое падкий, Стал причиной всех бед и слез В ночь, когда от костра украдкой Головешку свою унес.
Ты за все несчастья в ответе, Ибо с легкой твоей руки Столько нор развелось на свете, Столько правд и столько тоски!
Ты в довольстве живешь счастливом И смердишь ты в своей норе, Опиваешься квасом и пивом, Выползаешь на свет на заре.
Поживешь ты и сдохнешь где-то, И покроет тебя позор... Только нужно со всей планеты Головешки собрать — в костер.


* * *
Люди разные есть на свете: Симпатяги и чудаки. Как во сне, живут на планете, От неясной сохнут тоски.
Может, их осуждать не стоит, Не для всех же доступна даль. Почему же такой смешною В мире выглядит их печаль?
На пустое тратят усилья, А в душе у них бездна сил. Все им снятся тугие крылья, — Наяву же они — без крыл.
Не хочу осуждать их круто, Не желаю им, бедным, зла. Я и сам жил вот так, покуда Ты в мечты мои не вошла.
Сам я, сонный, ходил землею... Но явилась ты, как гроза, Стала радостью и бедою И открыла мои глаза.

ИКС ПЛЮС ИГРЕК
Одному черноглазому математику
Жить без зависти так чудесно: Повзрослели мои мечты. Только мне одному известно: Икс плюс игрек — ведь это ты.
И сдается, что я владею Вековечным секретом любви Потому лишь, что разумею Все хитрейшие иксы твои.
Разумею? Какой там разум! Просто здорово, что ты есть, Что ты ближе мне с каждым разом, А загадок твоих не счесть.
Не завидую — и чудесно. Повзрослели мои мечты. Только мне одному известно: Икс плюс игрек — ведь это ты.]


НЕ ВЕРЬ...
Не верь — я лгать доныне не умею, Не жди — я все равно к тебе приду. Надежду принесу, печаль развею, А подарю разлуку и беду.
Слова любви, высокой и свободной, Пробормочу сквозь зубы, как врагу, И усмехнусь усмешкою холодной, А улыбнуться так и не смогу.
И буду всех винить, и клясться всеми, И плакать, к твоему припав плечу, Но в миг, когда рыдать настанет время, Я гомерически захохочу.
Не верь — я лгать доныне не умею, Не жди — я все равно к тебе приду. Надежду принесу, печаль развею, А подарю разлуку и беду.


ОБМАНУТАЯ
Равнодушно пожал ей руку, Отвернулся от глаз влюбленных... Ночь прислушалась к перестуку Каблучков ее отдаленных.
Он стоял, и смотрел устало, И от сырости кутал ворот. А она в темноте рыдала,
И ее слышал целый город.
Вот и все. Дорога закричала. Расступились тупо фонари. Тень твоя качнулась у причала И сгорела в пламени зари.
Дни мои слагались неумело, Жизнь моя, неслась за годом год... Только там, где тень твоя сгорела, Каждым утром солнышко встает.


ПЕРЕПЕВ ИЗ НАРОДНОГО
Гей, в лугах, копытами побита, Полегла высокая трава. Гей, в полях некошеное жито, А под житом свежая тропа.
Кто-то не вернется'из похода, И застонут трубами ветра... Матери седые возле брода Простоят, как вербы, до утра.

ОДИНОЧЕСТВО
Часто я, одинокий, как Крузо, Высматриваю корабли в морях, И нету порой тяжелее груза, Чем дума моя о кораблях.
Я живу на пустынном острове В шкуре из убитых надежд. Пронзаю небо очами острыми:
— Где же ты, Пятница? Где ж? — Залпы отчаянья рвутся из горла, Сотрясая бездушную даль:
— Ты пошли мне, боже, хоть ворога, Коль послать тебе друга жаль!
Слышу голос я твой, планета, Каждый вздох твой в себе несу В миг, когда на тебя рассветы Сыплют пригоршнями росу.
Эти ливни, и эти грозы, И роса, что дарит восход, — Материнские вдовьи слезы И замученных предков пот.
Насбирала ты их без счета На раздолье своих лугов, И поят тебя год от года Наши слезы и наша любовь.



* * *
Везде и всюду лгать с улыбкою на роже, Пуская дым в глаза наивным дуракам,
И с видом знатока твердить одно и то же, Припав к цитатным ворохам, —
Я не того желаю, не хапуга,
Чтоб этому отдаться ремеслу.
Я быть хочу лишь Правде вечным другом
И недругом таким же — злу.

я
Долго смотрел на меня и тупо
Глазами, бесцветными от пустоты:
— Ты — «пуп земли»! Это просто глупо!
На свете бездна таких, как ты. —
Он гремел одержимо и люто
И кривился от гнева, в глазах рябя.
Он готов растоптать был меня в минуту
За то, что я уважаю себя.
Но не согнулась гордость моя.
Время прошло... Я победил.
На свете бездна таких, как я,
Но я, ей-богу, один!
У каждого «я» есть судьба своя,
И имя, и труд, и праздник.
Мы не бездна стандартных «я»,
А бездна вселенных разных.
Мы — народа вечное лоно,
Мы — бессмертных одна семья.
И только тех уважают мильоны,
Кто уважает мильоны «я».

ОБМАНУТАЯ МОГИЛА
Вот тут, в просторе этом нелюдимом, Где тополя склонились у дорог, В траву густую, пахнущую дымом, Он за неправду в сорок третьем лег.
Его крестьянки здесь же и зарыли Без почестей, без слез, без панихид. И вот на безымянной той могиле Теперь бурьян роскошнейший шумит.
Лишь старики, дымя цигаркой сонно, Припоминают, как он здесь стоял, Как бился до последнего патрона И сдаться нашим в плен не пожелал.
Он не увенчан славою героя... Под небом украинским голубым Лишь тополь серебристой головою Качает с укоризною над ним.
Слуга лукавых, злобных и несытых, За что ты лег в неправом том бою? Сыны твои и всех тобой убитых Навек отвагу прокляли твою.
Твой след исчез, его трава покрыла, Нет ни креста, ни имени, ни дат... Молчит давно забытая могила, Где спит бесславно фюрера солдат.


Край любимый! Разум мой светлеет И душа становится нежней, Лишь в меня надеждою повеет И мечтой весеннею твоей.
Я всегда с тобою, где бы ни был, За тебя, коль надо, смерть приму. Под твоим высоким чистым небом Так просторно сердцу моему.
Кто тебя в душе своей не носит, Кто тебя порочит без стыда, Пусть того земля навеки сбросит И проглотит бездна навсегда.


* * * •
Восхвалять, поставив выше бога, Не скупясь на фимиамов дым... Гениев у нас не так уж много, Почему б не поклоняться им?
Только я собрал бы всех титанов И сказал бы, снявши свой треух: Я не буду вам слагать пеанов И хвалой ласкать ваш строгий слух.
Вы умны, у вас почет и имя, Но хочу поставить я вопрос:
Кто вас сделал умными такими, Кто вас обессмертил и вознес?
Говорю, кричу, чтоб все узнали, Перед миром правды не тая: Вам бессмертье люди даровали, Смертные такие же, как я.
Чтобы ваши крылья не ослабли, Чтоб в веках ваш разум не угас, — Мудрость изощренную по капле Собирали смертные для вас.
Вы живете в смене поколений, В их борьбе, тревоге и любви... Гении! За это на колени Встаньте перед смертными людьми!

1968 г



 
додати

Комментарии 

 
0 #2 Юлія 2011-06-07 03:25 Помістіть, будь ласка, на українській мові! Цитировать
 
 
+1 #1 Юлія 2011-06-07 03:24 Все найкраще звучить на мові оригіналу… Цитировать
 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить




...